Любимая дочка

Ближе к сорока годам преподаватель педагогического университета Николай Викторович Калинич и его жена поняли, что нет смысла дальше лечиться Марии Яковлевне от бесплодия, и взяли в детдоме девочку. Назвали Валерией и стали воспитывать. Молоденькая женщина, родившая Лерочку, отказалась её кормить с первого дня, сразу же написав заявление на отказ от ребенка. Она год назад приехала в этот город из дальней деревни. Там никто о происшествии не узнал. И роженица смогла остаться в областном центре, продолжая работать. О ребёнке вспоминала очень редко и без грусти…

Лера сначала родителей радовала: красивая и здоровенькая. Потом стала огорчать, и чем дальше, тем больше. Училась слабо, и не потому, что ума не хватало, а будто не нужны ей были никакие знания. Музыку слушала только лёгкую, под которую можно бездумно прыгать. Потом стала  надолго пропадать вечерами, а где была – родителям наотрез отказывалась сообщать. Так и окончила школу. Дома ничего делать не хотела, учиться дальше тоже, грубила и грохала дверью.

Однажды она услышала за стеной собственной комнаты тихий плач Марии Яковлевны и её слова, которые перевернули жизнь Леры: «Что ж, Николай Викторович, как не было у меня детей, так и нет. Зря мы её взяли!» Что-то прошептал в утешение жене профессор, но девчонка уже выскочила из комнаты, со злостью и слезами открыла рывком дверь к родителям и заорала:

— Ах, взяли меня? Ах, неродная? Ну и вы мне никто! И без вас проживу!

Она забежала в свою комнату. Быстро схватив сумочку, бросила в неё паспорт и деньги, на бегу сняла с вешалки плащ и заскочила в автобус, идущий на железнодорожный вокзал.

Ехать решила в Москву. В поезде сообразила, что не взяла никаких вещей, а денег не слишком много. Шумный город с мельканием перед глазами множества людей заставил девчонку растеряться. Она подошла к здоровяку около легковой машины и вежливо спросила:

— Скажите, где здесь можно пообедать?

— Поехали, подвезу.

Он отвёз Леру в ресторан, потом, узнав, что приезжая, предложил пожить у него в пустующей второй квартире. Согласилась: надо было начинать устраиваться самостоятельно. Владислав остался на ночь, но грубым не был. Стал привозить продукты, купил кое-что из одежды. От неё требовалось только одно: сидеть дома, иногда выезжая с хозяином квартиры в ресторан. Лера скоро заскучала, а потом её начало поташнивать. В семнадцать лет юная женщина оказалась беременной, в чужом городе, без денег и почти без одежды, без прописки.

Когда Владислав приехал в очередной раз, она сказала, что нужно делать аборт.

— Зачем? Будешь рожать. Ребенок нужен мне.

— А как же я?

— Родишь – и гуляй на все четыре стороны.

— Нет! Я уйду сейчас!

Он позвонил, и вскоре подъехали ещё три здоровяка. Ей был сделан какой-то укол. Проснулась в другом помещении. Подвал-не подвал, а дверь закрыта, окон нет вообще, есть только стол с телевизором, диван, стул и шкафчик. Выпускали по надобности в санузел и приносили еду те самые здоровяки, чередуясь, будто по сменам. На её слова ни один из мужиков не реагировал. Владислав больше не появлялся.

Раз в месяц приезжал врач, смотрел, как проходит беременность. Едва схватки начались, Лера испуганно застучала в дверь. Здоровяк привёз медиков… Когда раздался крик младенца, роженица спросила: «Кто у меня?» На слова никто не обратил внимания. Ребёнка завернули и увезли. Молодой матери сделали укол.

Проснулась она в поезде. Её полка нижняя, купе возле проводников. Ни вещей, ни денег, ни паспорта. Только билет, по которому можно ехать очень долго в одну сторону. Отлёживалась, вставая сходить в туалет, там же пила воду из-под крана. Ближе к конечной станции Лера уже легко ходила по купе, добрые соседи подкармливали девушку.

И вот опять вокзал! Села на скамейку и огляделась. Рядом присела неряшливо одетая баба, прохрипела сипло:

— Работать хочешь? Надо клиентов мне находить, я – Танька. Когда занята буду, то и сама обслужишь, деньги – тебе. На жратуху и выпивон хватит. Ну как?

Лера отрицательно помотала головой. Так и просидела до вечера. Голова кружилась, отказываясь думать и соображать, что делать? Танька подошла, протянула пирожок, позвала ночевать. Пришли они на свалку за городом. Рядом с полигоном в сумерках виднелись конурки для ночлега.

У костра сидели оборванцы, ели и пили. Быстро темнело. Лера, увидев, куда её привела знакомая, сделала шаг назад, но один из мужиков задал вопрос:

— Сама согласна или привязывать?

Она бросилась бежать в темноту, но вскоре, споткнувшись, упала. Её протащили по земле волоком и, положив на ящики, привязали к ним… Несчастная рыдала, говорила, что неделю назад родила, ещё всё болит! Вонючие, обросшие мужики гоготали и лезли на неё по очереди. Когда почувствовала, как хлынула кровь — поняла, что сейчас умрёт. Бродяги перестали заползать и начали обсуждать:

— Подохнет, а нам отвечать.

— Не дрейфь, закопаем, как тех, не найдут!

— Молодая совсем. Те хоть пожили, а эта…

— Надо бы к врачам. Что мы влили – всё кровью смыло, ведь не докажут!

— Ладно, поволокли сучку к домам!

И вновь она осталась жива. Медики сделали всё возможное, но предупредили, чтобы год у неё мужчины не было. Выписали. Снова Лера оказалась на вокзале. Повертела головой и решила украсть у кого-нибудь вещи. Продав их на базаре, можно купить билет на поезд и ехать сначала в Москву, а оттуда к родителям. Ничего другого в голову молоденькой красавицы так и не пришло.

Украла у женщины с малышом небольшую сумочку. Денег там не сказать, чтобы много, а на пять лет лишения свободы. Из тюрьмы родителям писать было стыдно, из колонии — тем более. Так и отбывала срок. Родители сразу после отъезда приёмной дочери подали в розыск. Год искали, потом смирились: жива — значит, сама весточку подаст. Сердится, видно, очень сильно…

Однажды профессор Калинич, принимая вступительный экзамен, с удивлением услышал, как белобрысая девчушка отвечает на уровне третьекурсника. На все дополнительные вопросы говорила чётко, быстро и правильно. Он впервые за год улыбнулся, написав «отлично». Внимательно посмотрел на девушку и приветливо произнёс:

— Буду рад встретить вас в числе своих студентов.

А через три дня увидел её, плачущую, на скамейке около входа в университет. Участливо поинтересовался:

— Что случилось?

Абитуриентка объяснила, что у неё сегодня в общежитии пропали вещи, деньги, вообще всё, что она привезла в этот город. А, главное, пропали все документы! Сама ведь — из детского дома в маленьком городке. Жить здесь не на что, и как быть, тоже непонятно. Профессор вздохнул, потом сказал:

— У вас будет возможность сдать экзамены и поступить. Идёмте!

Придя с гостьей домой, объяснил ситуацию жене. Та поохала и привела девчушку в комнату дочери. Потом отправилась на кухню и покормила. Зиночка восхитилась:

— Какие ватрушки вкуснющие! Вот бы мне научиться такие печь!

Мария Яковлевна удивлённо посмотрела и сдержанно, не показывая, что в душе рада, ответила:

— Учись. Я секретов не держу.

Так Зиночка стала жить в семье профессора. Все знания схватывала на лету! Супруги как-то незаметно начали называть её дочкой. Раз, другой, потом привыкли. Девушка окончила университет, аспирантуру, ей ещё и тридцати лет не было, когда стала преподавателем. Одно беспокоило чету Калинич: почти всё время пропадая в библиотеках, их любимица не встречалась ни с одним молодым человеком. А уж пора бы! Но и это умница сделала вовремя и хорошо.

Однажды студент выпускного курса Ершов, увидев, как Зинаида Андреевна несёт из хозяйственного магазина рулоны обоев, подхватил ношу. Зайдя в квартиру преподавателей, предложил помочь сделать ремонт во всех помещениях. А когда, переговариваясь и смеясь, доклеили обои в коридоре, молодой человек предложил выйти за него замуж. Зиночка стала женой, потом мамой.

Мария Яковлевна с упоением взялась возиться с внучкой, белобрысенькой, улыбчивой. В квартире профессора то и дело раздавались споры, только слова звучали не ругательные, а не всем понятные: «Лингвистический анализ, новая концепция, семантика, этимология…» Довольная бабушка брала крохотулю-внучку и шла в сквер. Профессор Калинич задорно продолжал спор с молодежью. В квартире поселилось семейное счастье.

А Лера? Она, выйдя из колонии, где пешком, где автостопом пробиралась к родному дому. Годы, годы шли! В одном городе застрянет на зиму, в другом на пару лет. Худющая. В  старой штопаной одежде. В стоптанной обуви. Зубы не все. В волосах запоблёскивала ранняя седина. Нос ударом кулака сломал пьяный клиент. Так и брела по жизни. Без денег, без паспорта. Бывало, когда кружилась от голода голова, шла бродяжка на вокзале за киоски, задирая юбку перед очередным «кормильцем».

Так и встретила сорокалетие в Ярославле. Но, что удивительно, не пила, не курила! И матом ругалась редко, только если уж очень доведут. Однажды в конце лета сел рядом с ней на скамейку крупный и некрасивый деревенский мужик. Она, жутко голодная, сама предложила сходить за киоски. Кивнул и, не смотри, что на вид деревенщина, сначала купил защитные средства, потом пошёл. Перед первым разом попросила на пирожок — дал, затем на буханку чёрного хлеба — согласился, после этого запросила больше, на батон — рассмеялся и молча протянул деньги. Передохнул, и опять готов! Тут женщина совсем расхрабрилась, поделилась мечтой о мыле и мочалке. Мужик, блеснув ровными зубами, захохотал и заговорил, окая:

— Ох ты, кака чистёха! Не гляди, что вокзальна шлюшка. А поедёшь со мной? В деревне дом большушшой, хороша банька своя, бесплатно мойся кажен день хоть до дыр! И картохи полный подпол, молоко от коровки скусное. Тебе от меня днём еда вдосталь, а мне ночами удовольствиё. Не худо бы и днём, дак работаю. Едёшь?

Так Лера попала в Архангельскую область, самую что ни на есть глубинку, дальнюю деревню. Подумала, что надо отъесться, ведь как здорово: молочко, картошечка. Она их вкус-то забыла…

Мать Петьки Клестова увидела, что беспутный сынок ведёт в дом очередную «невесту». В окошко разглядела всё: и нос кривой, и тощие ноги. Вот зашли. Встала бродяжка возле порога, с недоумением смотрит на неё: Петька скрыл, что не один живёт. За всю дорогу только и узнала, что трактористом в леспромхозе работает, женат не был. Сорок лет ему, стало быть, ровесник. Высокая седая мать сразу, от окна, вытаращив глаза, оглушительно закричала:

— Ах ты некошной! Сколь ещё мне будёшь помоечных-то кошек тащить в дом? Убирай эту кривоносу побродяжку, куды хошь!

— Да тебе никака баба не угодит! С дитём не нать, кривоносу не нать, толсту не нать! С кем мне жить-то в сорок лет, ежели сюды бабу нельзя, с Бобиком соседским?

Они громко и сердито кричали друг на друга. Петька бегал от белёной печки к большому столу, доставая еду: оба ведь с Лерой голодные приехали, что эти пирожки в поезде? Изжога от них, а не сытость. А потом же ещё на автобусе тряслись по деревенским просёлкам. Живот к спине уже прилип…

Проехала машина. Оглянулся мужик, а женщины-то на кухне и нет. Не заметил, как вышла. Выскочил на крыльцо, огляделся — пусто. Уехала, значит. Вернулся в дом, хмуро насупившись, начал есть. С матерью больше не ругались. Помнил: ведь она за соседа, Никифора, в молодости отказалась идти из-за того, что мать с ним в доме жила. Сказала, как отрезала:

— Хозяйка в доме должна быть одна, как солнце на небе!

Примаком отца взяла в родительский дом. Батя на кладбище давно. Матери почти семь десятков, а он, здоровый мужик — как худой кобель, по бабам бегает, а в дом привести не может. О детях мечтать перестал, ладно, но хочется же утром не с подушкой в ладони просыпаться, а с жёнкиной сиськой. В примаки идти? А мать как с хозяйством одна управится? Корову продать не заставишь — бери, говорит, нож, сначала зарежь меня, потом Мальку со двора уведёшь. Вот и живи рядом с такой матушкой. О-ох!

А Лера? Она вышла из дома Клестовых и, пошатываясь от голода, побрела по дороге. Увидела возле большой избы деда, подошла и едва слышно спросила:

— Дедушка, в какой стороне город? Куда идти?

— В какой тебе город нать? Отсюда все далёко: и районны, и обласны. В который тебе?

— Мне всё равно, лишь бы вокзал был.

И тут закружилось всё перед глазами, упала она в густую траву возле забора деревянного, потеряв сознание. Дед Никифор привёз тележку, положил лёгкую, совсем тощую жёнку и повёз к дому. Там кое-как, волоком, ногами по полу, втащил и остановился у кровати. Хотел на постель переложить, да сил не хватило. Семьдесят два года, не шутка в деле. Раньше-то мешки тяжеленные играючи носил. Ну сходил, позвал соседского Петьку. Тот как пушиночку поднял и положил бабёнку в постель, помог раздеть. Тут дед строго сказал:

—  Ты вот что, хватит глазеть! Помоги лучше баенку истопить, пропарить бабочку нать, веником похвостать!

Долго, долго лечил Леру дед Никифор. Петька первое время её в баню на руках носил. В разнотравье купали. Живицей пользовали. Мёдом натирали. Молоком парным отпаивали.

Зиму целую, северную, долгую, прожила бродяжка в тёплом деревенском доме. Стала потихоньку в русской печке щи да разные каши варить, лепёшки со смешным названием «шаньги» печь, корову доить и обряжать научилась. Дед объяснял, как правильно делать, добродушно поглядывая. Бельё дедово она всё отстирала по-хорошему, заштопала, как сумела. Полы с веником отшоркала почти добела. Очень старалась! И оставил Никифор её у себя жить. Как-то соседу говорил, а она услышала:

—  Заместо дочки пусть живёт. Ежели доупокоит — всё ей отпишу заране. Вот только документы нать бабочке выправить, а то как без них?

—  Ей бы ишшо зубы вставить да нос спрямить — вовсе бы хороша получилась!

—  Да она и с кривым носом ничего. Была-то воробьишком полудохлым, а теперь вон, гляди: павой по деревне ходит!

Лера весной впервые повела после дойки животину в стадо. Через рощицу, до речки. Там корова сама переплыла и направилась к остальным на зелёные луга. Возвращаясь домой, загляделась женщина с угора на восход солнца. И так светло, а солнце-то маленькими облачками играет, а небушко смеётся! То алым, то голубеньким в глазах покажется. Стоит Лера, смотрит на красоту эту, о времени забыла. Тут дед Никифор пришкандыбал:

— Ты что долго? Я забоялся, не случилось ли чего?

— Смотри, дедушка, красиво как!

— Я на сказку эту восьмой десяток лет любуюсь. Красивше наших краёв, поди, и на Земле ничего нет! Идём, ещё не раз увидишь.

Ходит Лера по деревне в магазин, на полоскалку с бельём, корову в стадо отводит. В огороде на грядках сорняки полет, еду готовит, сено с дедом Никифором на зиму заготавливает. Поприглядывались к ней деревенские, здороваться стали ласково:

—  Здравствуй, бабонька!

— Доброго здоровья, голубка!

— Ну как ты, Леронька?

Слышит Петькина мать, Леру соседскую обряжухой стали величать. Не каждая горожанка такого звания удостоится у деревенского люда! Злится старая соседка, думает: «Ишь ты, дед Никифор, то всё старый да хворый ходил, а тут забегал быстрей своего Бобика! Никак ретивое взыграло? Але не только сердце, а ишшо и мущинское тожо рядом с молодайкой?» Как-то Петька, вернувшись от соседей, похвалил Лерины русые волосы: такие густые сделались, что расческа не берёт! Мать взъелась:

— Дед Никифор, поди, своими пакшами ей везде волосы прочёсыват, не только что на голове!

Её непутёвый сын вдруг вскочил с лавки и молча выбежал из дома…

Летним днём Лера сгребала сено, которое накосил дед Никифор для Медони. Кругом то луговины, то кусты. С утра начала работу, немного устала. Тут трактор затарахтел. Петька подъехал, к ней направился. Издали крикнул:

— Лер, водицы похолодней нет? Ужарел весь, у меня и вода, что кипяток.

Она достала наполовину закопанный в землю, прикрытый деревянным кругляшком кувшинчик с домашним хлебным квасом. Присели рядом под кустом. Комары собрались вокруг них и загудели дружным хором. Сосед сначала напился вдоволь, потом сказал:

—   Давай я тебе лицо мазью от комаров намажу. Закрой пока глаза.

Помазав лоб, щёки, закрыл бутылочку и, не успела женщина глаза открыть, задрал ей подол да по-хозяйски залез сверху. Она укоризненно сказала:

—  Дурак ты, Петька!

Ответил не сразу. Сначала разобрался со всеми одёжками, потом выпрямил руки, упёршись ладонями возле её плеч, громко и весело ответил:

—  Не дурак, а сроду так! Эх, здорово!

…Женщина с закрытыми глазами лежала на спине и вдыхала запахи. От него пахло соляркой и здоровым мужским потом. От неё — мёдом и травами. Управившись, друг сел  рядом. Заговорил впервые ласково:

— А румянец у тебя — что зоренька утренняя розовая. А шея твоя будто у лебёдушки.

Она удивлённо открыла глаза. Петька, белозубо улыбаясь, потрепал её голую грудь и продолжил:

—  А грудки сколь ядрёны, прямо девичьи. И животик гладкий, ровный, не свисат, как у наших баб!

Он неожиданно наклонился и впервые нежно поцеловал её, но почему-то в живот, чуть ниже пупа. Снова удивил словами:

—  А ежели зубы вставить и поехать нос у врачей спрямить в Архангельске — так красивше тебя никакой не будет во всей округе!

Он обвёл глазами луговину, увидел свой трактор. Глянув на часы, охнул и вскочил с криком:

—  Да что же со мной! Приколдовала ты меня, что ли? Сколь времени прошло! Ты вот что, Лера, приготовь одеяло пошире, да постели у вас на повети, я вечером тебе в окошко стукну, и пойдём спать вместе на всю ночь. Пора уже!

Он, одевшись, быстро пошёл к трактору. Подруга встала и продолжила сгребать сено…

Вечером она подошла к дому и открыла калитку. С радостным повизгиванием подбежал Бобик, кот Кубик степенно приблизился и стал выписывать восьмерки вокруг ног. Куры бросились к ней в ожидании зерна. Дед Никифор, щурясь, из-под руки глядел с крыльца. Улыбнулся и спросил:

—  Шибко устала, дочка? Давай поешь и отдохни. Я сам с Медоней обряжусь. Да брысь ты, Кубик, дай хозяйке пройти! Набежали! Всю дорожку загородили!

Добавить комментарий